Принципы и организация работы над собой
  • Register
Техники быстрого засыпания

Техники быстрого засыпания

В практике осознанных снов очень важно научиться быстро засыпать. Случается, что после того как...

Стадии переживания горя: не всё так просто

Стадии переживания горя: не всё так просто

Интернет-пользователь привык полагать себя сведущим в психологии. Хотя бы на самом общем уровне....

Я люблю одиночество

Я люблю одиночество

Психолог Лилия Ахремчик об одиночестве и любви к себе: Время, когда нет детей, мужчин,...

Кто зачем пришел (о мотивации и мировоззрении)

Технически в Работе можно достичь если не «всего», то очень многого. Начинающему трудно даже представить себе, насколько многое возможно.

Как ни странно, самое трудное в Работе — мотивация.

Тут полезно рассказать анекдот  про девочку, к которой пришла — по случайной «выборке», как часто бывает, — Фея, и предложила исполнить три ее любые желания. Девочка была, — как тоже часто бывает, — не подготовлена. Она начала «прикалываться»: попросила длинный нос, потом квадратные глаза, а потом, когда все это увидела в зеркале, быстро попросила сделать все, как было. Уходя, Фея обронила: «Конечно, это не мое дело, но почему?.. Обычно просят замки, принцев, или хотя бы денег…» — У девочки — без всяких дополнительных волшебных воздействий — вытянулось лицо: «А что, можно было?…»

Можно. Хотя все имеет свою цену.

Что может мотивировать нашу Работу-над-собой, на что в себе мы можем опираться? Давайте попробуем это выяснить, чтобы эта наша мотивация была у нас «в доступе». Одновременно нам нужно разоблачить в себе псевдоработающие структуры, которые на самом деле бесполезны, но занимают место Работы.

1.

Н. Я не знаю, чего я хочу. Между тем, чего я хочу, и тем, что получается — очень большая разница. Подруга звонит и говорит мне с раздражением: «Тебя никогда нет дома». А я про себя думаю, что я ведь так хочу сидеть дома, вышивать крестиком, постирать, сходить спокойно в магазин.

М.П. Так почему же вместо того, что бы сидеть дома, ты сидишь здесь? Как такое могло получиться? Это же не внешний шайтан тебя заставил, а внутренний.

Н. Например, я себе не доверяю. Допустим, у меня есть какое-нибудь мнение, но мне надо обязательно обсудить его с кем-нибудь.

М.П. По этому поводу может быть полезным небольшое теоретическое отступление.

Есть так называемая «общепринятая реальность». Одна из центральных, конституирующих функций Эго, — поддержание этой общепринятой реальности в себе и поддержания себя в этой общепринятой реальности. Человек как человек, а не как биологическое (и не как духовное!) существо «сделан из людей», иными словами, человек становится человеком, социализируясь через речь, поведение, социальное нормирование и пр. Без этого вообще никакого человека нет.  Это неустранимая составная часть человека.

Единственное, что можно с этим сделать, — это полная интериоризация этой функции, когда человек сам для себя становится своим социумом, своей культурой. Это требует невероятно мощной личности. Это, собственно, и есть статус гения. Гений отличается от таланта именно тем, что он сам себе это все.

Но, так или иначе, человека без функции соотнесения себя с общепринятой реальностью вообще нет. Максимум, чего можно достичь, — это конституирование общепринятой реальности внутри себя. Для этого нужно обладать тем, что Г.П.Щедровицкий называл методологическим мышлением, а Кастанеда — сталкингом. То есть нужно уметь относиться в модальности сталкинга к собственному восприятию, собственному действованию, собственной картине мира. Иными словами, рефлексивно относиться к самому себе.

При этом совершенно очевидно, что никуда не может деться культурноисторический материал, на котором ты воспитан. Единственно, что с ним может быть сделано, — он может быть культурно-исторически расширен, дополнен возможными вариантами развития, интегрируемыми в новое целое. Отсюда хайдеггеровское утверждение, что человек есть человек исторический. Человек есть интерпретирующее существо, находящее в коммуникации и интерпретирующее эту коммуникацию, хоть с Тутанхамоном, хоть с Кантом, хоть с соседом. Поэтому штука состоит в том, чтобы выйти за пределы социальной обусловленности, не быть этим обусловленным. Но невозможно не иметь это своей материей.

А. Мне кажется, что касается гениев, проживающих в социуме, начиная от Щедровицкого, кончая каким-нибудь музыкантом, они добиваются независимости от социума только в своих узких профессиональных локусах.

М.П. Совершенно верно, а наша задача, как сталкеров, делать это не в узких локусах, а вообще по жизни, но не добиться «независимости», — это для нас слишком далеко, — а иметь намерение каждый раз, в меру необходимости, осуществлять эту работу.

Это собственно и есть «путь воина», в этом и состоит техника «жизни на грани». Но кастанаеды здесь немножко передергивают, говоря: «постоянно жить на грани». Дело не в этом. Наоборот, не постоянно, а очень квантовано, в каждой конкретной ситуации в соответствии с вызовом этой ситуации, то есть в соответствии с тем, в чем суть данной конкретной «битвы». В этом месте нужно выйти за пределы известного, сделать «шаг в непознанное». Но общепринятая реальность всегда должна быть опорой.

Вот известный исторический пример. Европейской даме рассказали, что видели черного лебедя, она говорит, что этого не может быть, а потом ей его реально показывают. Чтобы узнать, что это — лебедь, ей нужно знать, что такое лебедь, а потом выйти в непознанное и сказать: «Действительно, — оказывается, бывают черные лебеди».

Поначалу, на первом этапе развития, близкие люди, которые формируют его картину мира, человеку заданы. Первый шаг к свободе состоит в том, что человек начинает выбирать свою референтную группу, то есть людей, с которыми он обсуждает такие вещи. А следующий шаг состоит в том, чтобы референтную группу иметь внутри себя, — что вообще, конечно, очень «круто».

Таким образом, между привязанностью к социальной обусловленности и такой необходимой неустранимой функцией Эго, как контакт с общепринятой реальностью, есть зазор.

Действительно, средний обыватель сильно мотивирован привязанностью к социальной обусловленности, потому что для него это есть едва ли не единственная форма поддержания себя в общепринятой реальности.

Там есть еще одно различение, еще один такт. Мнения ребенка или человека, попавшего в новое общество, никто не спрашивает. То, что он видит как-то иначе, остается фактом его личного не социализированного переживания, и у большей части обычных людей просто стирается. Поэтому, в частности, хотя все бывают в измененных состояниях сознания, но мало кто позволяет себе это осознать, тем более — на уровне Эго. Люди просто как бы не знают, что у них есть какие-то переживания, выходящие за пределы общепринятой реальности. Это не становится для них человеческим фактором, а если уж очень выпирает, то это их пугает, и они спешат вернуться к тому, что говорят люди вокруг.

Шаг развития в этом отношении состоит в том, что человек может признать себя таким же конституэнтом общепринятого в его кругу, как и остальные. То есть отнестись к своему мнению как фактору конституирования того, что «мы все» думаем. Понятно, что здесь есть типология: одни настаивают на своем, другие легко отказываются от своего.

Следующий шаг развития, — допустить, что у тебя есть индивидуальный мир, отличный от общепринятого, позволить себе его иметь и заботиться, чтобы выносить наружу одно, а у себя в избе иметь другое. Еще шаг вперед происходит, когда человек соображает, что его личный мир может иметь не меньшую ценность, чем общепринятый. Потом оказывается, что большую, потому что общепринятая реальность примитивнее, менее конструктивна, менее интересна и т.д., чем индивидуальная.

Дальше начинается то, что в истории Европы называется формированием личности и индивидуальности.  В эпоху Возрождения некоторые люди набрались окаянства сказать, что-де «мой личный мир — это большая ценность, чем наш общепринятый».

А дальше перед ними естественно возник, и до сих пор перед всеми стоит, — вопрос: «Чем идиосинкразия гения отличается от идиосинкразии клинического шизофреника?»

Т. Откуда у человека берутся свои личные установки?

М.П. Они не «берутся», они всегда есть. Но для того, чтобы войти в общепринятую реальность, нужно очень сильно обкорнать свое восприятие. Сохранить особенности своей картины мира оказывается возможным только потому, что есть школы, которые изначально пестуют «индивидуев». А потом оказывается, что возможно такое объединение «индивидуев», — в Школе или в братстве, — когда люди взаимно ценят свою «индивидуйность».

Но все равно у человека есть мощнейший мотив приобщенности. И когда мы говорим о такой штуке как мотив «движение к Высшему», мы не должны забывать, что у нас есть внутреннее требование это Высшее, так или иначе, «очеловечивать».  То есть пределом для нас является Сновидящий Человечества, и только через него мы можем подглядывать в Нагваль как таковой.

Так вот Н. нам рассказывает, что на сегодняшний день она не обладает такой силой духа, что бы позволить себе иметь собственную, независимую от референтной группы, точку зрения. Но зато она уже хорошо научилась находить референтную группу под свою точку зрения. Она имеет свою точку зрения, но опереться на нее она не может, пока не пройдет через зеркало подтверждения. Но она зато проведет интенсивную работу по нахождению группы, на которую сможет опереться, а всем остальным, кто не согласен, после этого покажет большую фигу.

Отсюда для нас следует такая техническая вещь: нужно быть очень осторожными и внимательными относительно своей референтной группы. То есть, это оказывается для нас техническая задача. То, на что мы опираемся, зависит от того, с кем мы в этом солидарны. Надо всегда очень внимательно просматривать эту штуку: «вместе с кем я так думаю?» А если оказывается, что, думая вместе с какой-то группой людей какое-то А, я вынужден вместе с ними принимать некоторое Б, над этим нужно хорошо подумать и найти другую группу, с которой я буду обсуждать Б.

Это очень тонкие вещи, которые определяют наше мировоззрение.

К тому же надо иметь в виду, что некоторым из нас очень свойственна, дополнительно к механизму социокультурной причастности, детская горячая эмоциональная верность группе. Покажите мне кого-нибудь, кто не мотивирован этой штукой. Надо задать себе вопрос, какое количество моих воззрений — спокойно трезвое, а какое эмоционально насыщено причастностью к чему-нибудь: «Мы считаем…»

2.

К. У меня всегда было такое ощущение, что «там что-то есть», от бабушки это пришло. Им (бабушке с дедушкой, а потом родителям) всегда было очень трудно, и то, что они сумели с этим как-то справиться… Они сами не смогли бы это сделать, что-то есть, что им помогало.

М.П. Мне в твоих словах не хватает надежды, что ты лично можешь что-то сделать по этому поводу.

К. Да, у меня такое ощущение, что я не могу. Они смогли, а я не смогу.

М.П. Чего тебе не хватает? Мне кажется, что у тебя есть сильный контакт с этой самой «духовностью», но, с другой стороны, кажется, что это тебя ни к чему не мотивирует. Твоя духовность как бы отдельно, сама по себе — есть и есть. А живешь ты отдельно от этого, совершенно на это не опираясь.

К. Вот недавно отец обратился ко мне, чтобы я ему помогла в одном деле, а за это он мне отпишет квартиру. Я бы ему и так помогла. Сейчас я это делаю «за квартиру» и мне это очень тяжело. Я все время оправдываюсь, что я это делаю за квартиру, потому что он меня не растил.

М.П. Похоже, что в традиции, которую тебе передали, «духовность» состоит в том, что живут люди исключительно плохо, тяжело и скверно, и поддерживает их только то, что есть «что-то еще другое». И вот ты, вроде бы, пытаешься продолжать эту традицию, то есть жить плохо, а тут попала в Мастерскую, и М.П. — вроде бы не совсем бездуховный человек — говорит, что Духу совсем не угодно, чтобы мы жили плохо и скверно, а прямо-таки наоборот, Духу угодно, чтобы люди помогали друг другу и благодаря этому жили лучше, — причем все участники процесса: и помогающие, и те, кому помогают. То есть совершенно нормально: помогаю отцу, получаю квартиру. Совсем Духу не нужно, что бы ты жила трудно, плохо и скверно.

Впрочем, это большой акт доверия к себе и своей духовности, — предположение, что можно соединить эти вещи: помощь отцу и получение квартиры, что это не корысть, а нормальная рабочая ситуация. Традиционная система координат сильно разделяет мир «тот» и мир «этот». А мы предполагаем, что добывание (себе!) квартиры тоже может быть богоугодным делом — не корыстью, а исполнением воли Духа, которому угодно нормализовать ситуацию людей. Но это — очень тонкие вопросы.

3.

Л. У меня такое ощущение, что я постоянно с детства только и делаю, что нахожусь в измененных состояниях сознания. Те, кто живет со мной, тоже в постоянном измененном состоянии. Можно, конечно, назвать это сумасшедшим домом. Я бы хотела, не отказываясь от этих измененных состояний сознания, понять направление, куда все это? Хочется изменить качественно все это, и опыт такой уже был. Тогда это уже не будет называться сумасшедшим домом, это будет что-то другое.

(Дальше Л. рассказывает историю про собаку, которая живет у ее матери, и которую, по мнению Л., мать мучает).

М.П. Чем можно помочь собаке?

Л. Отдать в хорошие руки.

М.П. Понятно, чего ты ищешь. Если предположить, что про собаку — это проекция, можно сопоставить две ключевые фразы. Одна — «отдать собаку в хорошие руки», а вторая — «я ищу направление». Куда направить эту колоссальную энергию бесконечных измененных состояний? Они там все бешеные, потому что у них у всех колоссальная энергия, только они совершенно не знают, куда ее девать. Что такое «хорошие руки» для собаки? Это организация правильного направления всех ее энергий.

А. Когда-то этим занимались хорошие священники. Вроде бы, если подобные организации имеют достаточно длительный опыт такого рода процедур, то у них, соответственно должен быть какой-то инструментарий, техники, опыт. А вот у нас это все скорее очень индивидуализированные формы…

М.П. Я расскажу, как это было организованно у богомилов. У них важную роль играли понятия оглашенных, верных и внутреннего круга посвященных. И для всех категорий был свой круг идеологий и технических процедур. Оглашенные живут одним образом, верные живут другим образом. А посвященные живут совсем третьим образом. Для работающих людей происходит проход из внешнего круга через средний внутрь.

Пока мы вяло занимаемся психотерапией, мы — оглашенные, руководимые верными. Когда мы немножечко продвигаемся, мы— верные, ищущие руководства посвященных. Но, вообще-то, мы нацелились в посвященные, а не просто хотим прожить жизнью оглашенных или даже верных. Реальная жизнь состоит в движении по этой вертикали.

Я тут люблю цитировать Валентинова: «Конец света уже наступил, а люди не заметили». Что касается конца света, — я тут один раз вынужден был в течение часа, пока ждал своей очереди у зубного врача, смотреть телевизор. И мне стало очевидно, что когда такое показывают по всероссийскому телевидению, — это и есть конец света. Людей, которые это смотрят, вылечить уже невозможно. А широкие массы населения смотрят, и человеческий материал, который это смотрит, уже людьми в полном смысле слова не станет никогда. А дальше — компьютерные игры, массовые коммуникации…

И на этом фоне, утверждаем мы, некоторые люди имеют возможность жить через осуществление Работы. Мир-то гибнет, а культура — нет. И при создании нового Неба и новой Земли нас спросят, что в этом — старом — мире для нас ценно, что мы хотим с собой взять. От этого зависит, как будет устроена новая Земля и новое Небо. Их сделают из того, чем мы будем, —если мы чем-нибудь будем.

4.

М. Мне этим летом случилось несколько раз побывать в непривычных для меня состояниях сознания. Как-то в церкви появилось состояние, в котором вдруг пошли отрицательные эмоции: не так поют, не так крестятся … И вдруг я вижу, что это — лишнее. И вот оно как-то стало сниматься. Это совсем не то, что психотехника, работа с отрицательными эмоциями, это что-то совсем другое. Просто все отрицательное скидывается, и я остаюсь без этого. Дальше, вдруг на какое-то время я становлюсь похожей на человека. И уже не имело значения, как кто поет, как крестится, кто что делает.

И много таких вещей со мной происходило. Но когда это со мной происходит, мне бывает некуда с этим пойти, не с кем, кроме как здесь, об этом поговорить.

Точно так же, как было у меня в медитации. Здесь я могу это произнести, и это будет воспринято нормально. В медитации я запрашиваю, как мне жить дальше, как мне жить конкретно с сентября. И вдруг мне в картине, в видении дают состояние моего ритма. Здесь, где я людям доверяю, я могу об этом говорить. Здесь могут отнестись к чему-то с юмором, если нужно, но не будет никаких наворотов, которых я очень боюсь.

Я даже не могу это назвать измененными состояниями сознания, потому что они наоборот более ясные. Они воспринимаются как более здоровые, трезвые. И мне хотелось бы, если тому подобное есть, то каким-то образом в этом быть, возможно, больше, чаще. И главное, — больше сути понять: что же там было-то? За лето у меня было несколько таких состояний. Там мне было что-то послано. Но в тот момент я что-то не домыслила, не дочувствовала, не допрожила. Я теперешняя могла бы больше взять оттуда. Я не взяла только потому, что не проделала это как Работу.

М.П. Ст. Гроф называет это интеграцией. После измененного состояния сознания нужна интеграция того, что там увидено, с обычным состоянием.

5.

Т. Меня, на самом деле, всю жизнь, начиная лет с 8, интересовало что-то такое, — скажем, тайны мироздания. У меня такое ощущение, что я всегда была где-то не здесь, был полный отрыв от материального. То есть реальность я сознательно отодвигала куда подальше, по разным мотивам, и у меня всегда было некая оторванность от всего и всех.

С какого-то времени я стала чувствовать свою «нереалистичность». Например, общаюсь с каким-нибудь человеком и чувствую, что то, что он сейчас делает, это — правда, а вот я — не совсем правда, хотя у меня интересы может и «выше». Вот эта несовместимость, какая-то несостыковка с реальностью, что-то такое всегда было.

М.П. Ты не могла бы какой-нибудь пример, что «он делает — правда». О чем это ты?

Т. А это неважно. Что-то говорит человек, что-то делает — как-то просто все, естественно. А у меня все время с наворотами, и я все время пыталась оторваться от «практичности», от «быта». Самое главное — где-то «там». Весь смысл жизни — там.

М.П. Где «там»?

Т. Когда я была в школе, то для меня этот смысл был где-то в космосе, в черных дырах, в квазарах, пульсарах. Мне казалось, что вся тайна там. То есть, на самом деле, мне все время хотелось познать какую-то тайну. Физика как раз была для меня тем, что как мне казалось, может раскрыть тайну: «а как это все?» Желание узнать, как мир устроен, было очень реальным и интенсивным.

Так вот, что сейчас со мной происходит здесь, на группе? Я раньше как бы зависла где-то, а сейчас потихонечку стала спускаться в реальность и появляется опора под ногами. Такое ощущение, что раньше я этот мир воспринимала только с помощью ощущений, я его не понимала. Это касается той части мира, в которой были люди, с материальной частью мира было проще, там физика помогала. Сейчас приходит какое-то понимание жизни именно на человеческом уровне. Каждый раз что-то понимается, причем появился вкус к реальности. Я ощущаю, что с каждой работой я как бы становлюсь правдивее, естественнее, реалистичнее. Получается, я за реальностью сюда хожу.

М.П. А как же с тайной?

Т. У меня нет ощущения, что я от нее сейчас ухожу, она здесь, все вместе. Под реалистичностью я понимаю не какую-то тупую практичность, а что-то типа истинности.

М.П. Это какой возраст — увлечения пульсарами и черными дырами?

Т. Интерес к физике у меня появился в 5-ом классе, когда ее еще нам не преподавали. Я тогда представления не имела, что это такое, но что-то постоянно тянуло к кабинету физики. Я все время туда заглядывала, примелькалась. Однажды учитель позвал меня, поспрашивал о чем-то, какие-то задачки дал, и предложил мне заниматься физикой индивидуально. Астрономии меня обучил заодно, в телескоп смотрели на планеты, на Луну. То есть у меня было изучение мира через физику, астрономию, про астрологию я тогда еще не знала. И на Физтех я пошла на астрофизика.

То, что есть нечто, есть тайна, я знала всегда, и все простое, земное, человеческое отодвигала, как неинтересное и ограниченное.

А теперь, когда я сюда прихожу, я чувствую, насколько это — мое, и это — место, где мне лучше всего. Здесь происходит что-то такое, что мне ближе всего. Я здесь естественная. Я ходила когда-то на хор, где пели мои дети, пыталась там влиться в компанию, в их интересы. Но настолько это было все неестественное, неправда какая-то. А сюда приходишь, меня понимают и, я понимаю. Какая-то ясность наступает.

Вот, я хожу сюда за ясностью. Каждый раз, когда я что-то понимаю, приходит удовлетворение, как минимум. То есть, все окружающие нужны мне для того, что бы я была.

М.П. Когда ты рассказываешь про свои астрономические увлечения, там ты есть независимо ни от кого. Конечно, контакт с учителем очень важен. Но «когда учитель указывает пальцем на Луну, на что ты смотришь, на палец или на Луну?» Я тебя слушаю, и мне кажется, что ты в самом деле туда смотришь. Есть некий мотив, отдельный от отношений к родителям. А дальше происходит тонкий переход к другому мотиву: зацепиться за людей, которым близок этот твой первый мотив и вступить с ними в слияние, чтобы быть через них.

Это очень тонкая вещь, ее не просто поймать. Сейчас ты мотивирована и через свои квазары, и через «причастность».

Одна из тяжелых ошибок православия в том, что оно культивирует, даже эксплуатирует эту коллективную причастность, интенцию на слияние. Поэтому нам, славянам, так нужен опыт Запада. Западный человек с Возрождения обнаружил себя существующим отдельно от чего бы то ни было. Хайдеггер это выразил до предела: экзистенция существует сама по себе и никого у нее нет. Собственно, когда Хайдеггер отделился от теологии и перешел в философию, он собой это сделал: «Никого нет, и Бога нет». Чтобы впоследствии Бога обрести, надо сначала отделиться от Его псевдоочевидности.

Сейчас это тебе не актуально, сейчас тебе, похоже, дано еще некоторое время, чтобы спокойно побыть и там, и там. Но рано или поздно наступит момент, скорее всего очень драматический, когда придется осуществлять разрыв и остаться одной.

Т. С кем разрыв?

М.П. Со всеми, кто мог бы обеспечить твое существование через причастность.

Т. Разрыв-то хоть не физический, внутренний?

М.П. Насколько я знаю, для нас, очень «ломовых» людей, эти вещи моделируются во вполне «толстой» реальности. То есть, когда мы, так сказать, все яйца нашей причастности соберем в корзину, вот тут наступает момент, когда корзину эту шмякают оземь, яйца бьются и ты остаешься ни при чем. Я сейчас тебе это говорю, чтобы ты поимела в виду, и тогда, когда это произойдет, — через год или через сорок лет, — вспомнила: «Ах, вот он о чем говорил тогда!»

(Дополнение, через несколько лет: как в воду глядел. Так все и произошло).

Т. Но, однако, та мотивация, про которую я сказала, что я хожу за ясностью, за реальностью, она явно есть. Я четко могу сказать, что я хожу работать, как бы это ни было смешно, банально, но так оно и есть.

М.П. Пока тебе повезло. Ты имеешь возможность ходить работать и быть при этом причастной, и это не вступает в противоречие. Тут ты, действительно, и работаешь, и причастна. Я эту склейку тоже так или иначе использую; правда, нас немного, поэтому у нас «причастность» личная, а не социально организованная. Вот Калинаускас попробовал выйти за пределы «личной обозримости» участников работы, и сразу напоролся на такие эффекты, с которыми не знает, что делать.

Т. То есть ты хочешь сказать, что без причастности мы здесь не удержались бы?

М.П. Да. Когда ты попадешь в такую ситуацию, где придется от нее отказываться, эта ситуация будет гораздо более жесткой.

К. Чем эта причастность отличается от « комплекса детской любви» (КДЛ)?

М.П. Ничем, это он и есть.

Т. У меня такое ощущение, что когда уходит эта КДЛ-ная причастность, приходит не одиночество, а причастность Богу, или чему-то там…

М.П. Конечно, да. А дальше наступает экзистенциальное одиночество, и только после него можно пройти к действительному видению Бога. Но это все описано у разных великих…

Будучи мотивированы комплексом детской любви, мы имеем выбор только в том, к кому, к чему «причаститься», и поэтому именно этим я тут и занимаюсь. Я говорю: ребята, давайте создадим тут такой теплый ящик для щенков, но ящик будетрабочий. Я занимаюсь тем, чтобы в этом ящике организовать специальную рабочую жизнь. И пока, некоторое время, нам этот ящик будет нужен.

Но я постоянно напоминаю, что это не навсегда, и спрашиваю: что вы будете делать, когда вдруг это исчезнет? Я при этом имею в виду свой опыт. Я ходил в некоторую компанию магов, где нас учили, причем очень интенсивно и под колпаком. В один прекрасный день лидер просто исчез. Из всей той компании только я один и остался при Работе, остальные утонули в жизни.

П. А можно про этот период чуть поподробнее, когда исчез этот ваш лидер, существовали ли вы в то время, и если да, то, как долго, как группа?

М.П. Мы через неделю решили, что нам надо бы собраться, еще через неделю мы собрались, попытались воспроизводить ту деятельность, те формы, которые были. Это шло с весьма переменным успехом и завяло. Я думаю, потому, что это была молодежная группа. А там были еще какие-то старшие, тоже оставленные. У них были свои отношения с лидером, своя грызня между собой. Будучи заняты своей грызней, они не смогли поддержать нас хотя бы информацией. Если бы они в этом момент впрыснули хотя бы достаточную дозу информации, просто на освоении этой информации группа бы еще пожила. Они этого не сделали, поэтому мы очень быстро завяли и те, кто смог, зацепились за старших. А потом и шеф вернулся. Но та группа, очень сильная по замыслу, уже не восстановилась.

П. А если бы предположить, что в этой группе нашелся бы кто-то, кто взялся бы ее как бы хранить?

М.П. Тогда все зависело бы от его уровня. Так оно и происходит обычно с группами на нашем уровне. Возникает какое-то ядро, а когда ядро рассыпается, кто-нибудь из ядра обладает уже своей группой, и продолжает дело.

П. То есть в ситуации, когда лидер движения почему-то исчезает, либо находится кто-то, кто подхватывает, и идет уже туда, куда ему надо с этой группой, либо группа исчезает.

М.П. Опять же, вот был Кастанеда, и весь мир с замиранием сердца ждал каждого его следующего тома. Вот он умер. Сейчас, конечно, Кастанеду читают, но это уже стало не так жизненно важно для многих. Появляется Теун, который несет некоторую самостоятельную мощь, хотя и говорит про тех же «толтеков», почти в том же языке. То есть не совсем про то, но подхватил. И в сегодняшней ситуации я могу, например, сказать людям: читайте Теуна, — а в скобках: если у вас останется свободное время, загляните в Кастанеду.

П. То есть это не последователи?

М.П. «Последователи» вообще никогда ничего не могут.

Кстати, давайте попробуем сосредоточится, и понять, зачем я поддерживаю этот разговор? Я это делаю не случайно, не потому, что «завис», это все имеет к нам, вот к этой группе, очень реальное отношение.

Л. Когда Теун начал писать, он сказал: «ну конечно, Кастанеда нам что-то показал, но…». То есть, тот, кто подхватывает течение, он обязательно должен вот так «лягнуть»?

М.П. Похоже, что да.

П. Приходит такая мысль, что вот это «лягание» — это своеобразный такой завершающий акт отделения.

М.П. Это то, что Бейтсон называл схизмогенез. Это акт конституирования себя, как отдельного.

Л. Зачем лягать-то, ведь все взаимосвязано? Все-таки, обязательно ли лягать?

М.П. Да, обязательно. Но не обязательно делать это грубо. Что-нибудь новое «на основе» может возникнуть, только если поддержать движение по кругу. А последователи отлетают по касательной и уходят от смысла, от центра, отлетают, как комета. Тот, кто не лягает, кто считает себя «продолжателем дела», тот отлетает от сути этого дела по закону октав.

Один из смыслов закона октав состоит в том, что если ты хочешь быть по сути, тебе в какой-то момент придется оторваться от формы. Наступает момент, когда суть расходится с формой, и ты отбросишь либо форму, либо суть. Геометрически это —некоторый исчезающе малый отрезок окружности. Он может быть представлен, как прямая линия. Но дальше тебе нужно сделать ее ломаной, чтобы оставаться при окружности, а если ты не осуществляешь этот толчок, ты, продолжая эту прямую линию, отлетаешь по касательной от этой окружности, которая есть суть дела.

В языке закона октав это «до-ре-ми» — тон, тон, тон. И дальше, если ты продолжаешь в том же духе, ты оказываешься — через тон — на фа-диезе, в резком противоречии с исходным «до». Самый такой неприятный интервал, тритон — волчий вой. А нужно скруглиться: тон, тон, тон, а дальше — фа — полутон. Ты ушел с той линии.

В отношении лидеров, это выглядит как измена исходному лидеру. Например, Балакирев со своей могучей кучкой. Он их выпестовал: Бородина, Мусоргского, Римского. А они оглянулись на него и сказали: «Ну, малыш, ты не тянешь». Он жутко обижался на них. Для него на этом вся жизнь кончилась. А для них началась, причем, у каждого своя и совершенно отдельная от «могучей кучки».

Так же и в нашем деле. Работа возможна для тех, кто захочет работать, а остальные будут по известной формуле «пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Идея психотерапии изначально гуманистична, идея же Работы изначально экзистенциальна. А прекраснодушные бьюдженталевские штучки насчет «экзистенциально-гуманистической психотерапии» могут прийти в голову только бестолковым американцам, которым вообще все равно.

6.

П. Когда я слушал Т., очень многое отзывалось. Я вспоминаю, что жил в таком ощущении, что здесь оно все не то, а где-то там на самом деле хорошо и правильно. И эта внутренняя позиция реализовывалась, чем бы я ни занимался, начиная от института и кончая православной церковью.

Сюда меня привело именно то ощущение, что клад — у меня дома, что то самое небо, то место, где все хорошо, благодаря моим хождениям сюда потихонечку опускается на землю.

М.П. Давай вернемся к ощущению, что хорошее где-то там.

П. Оно стало лет в 15 формулироваться в слова, но, наверняка, оно было еще раньше: «здесь все хреново, а вот есть где-то такое, какое-то там, где все на самом деле не так…» И, собственно, это ощущение, что где-то там что-то есть, отличное от того, что меня окружало, меня вело по жизни.

М.П. Наверное, эта штука воплощается в какие-то довольно конкретные мечты, ценности, представления? Ты не мог бы посмотреть на свою личную историю в этом аспекте?

П. Есть один, пронизывающий все это мотив: в той жизни, в жизни, которая там, а не здесь, будет отсутствовать такая вещь, как подчиняющий и дезавуирующий контроль.

М.П. То есть ты убежишь из родительского дома, и все будет другое.

П. Раз 10 за школьное время я порывался это сделать. Но, в общем, уже достаточно давно и, чем дальше, тем четче приходило понимание, что то, от чего я пытаюсь убежать, я ношу всюду с собой. И, соответственно, нигде усидеть не могу, потому что куда бы я это ни принес, оно там и есть.

М.П. Интересно посмотреть, теперь как ты это делаешь. Давай посмотрим, что было первое, куда ты ушел?

П. Конкретные уходы начались к концу школы. Сначала я сильно увлекся профтехобучением. Я в это сначала влез, а потом оказалось, что там гайки, винты, станки — и все.

М.П. И кто там был взят на роль контролирующего родителя?

П. Художественный руководитель моего курса.

М.П. Он тебя «опускал»?

П. Там получалось так. Надо было заниматься этой самой учебой, а мне это делать было не интересно, нудно, скучно…

М.П. Погоди, это важная штука: иную жизнь в прекрасной стране надо же жить, надо при этом на чем-то стоять. А ты говоришь, что тебе было неохота организовывать ту жизнь. То есть в этом ты, по-видимому, был ребенком. «Пусть отец меня «опускает», но жизнь-то он мне обеспечит».

П. Да. И естественно, поскольку я не делал того, что мне полагалось делать, я получал то самое «опускание».

М.П. Но ведь и отец от тебя хотел, чтобы ты что-то делал? Но отец-то хотел по-своему. У отца же делание какое? «У тебя ничего не выйдет, но ты все равно делай». В личной истории П. есть такой замечательный момент, когда у отца украли диссертацию (то есть идею и данные исследований) за месяц до защиты. И П., по-видимому, унаследовал его представление о том, что значит «работать».

П. На сто процентов. Слово «работа» у меня вызывает внутри такие ассоциации, как предприятие такого муд…ка, каким может быть только мой папа. И потому, когда М.П. говорит мне: «работать надо», я говорю: «Чего? И ты туда же?»

Л. Я немножко не уловила эмоцию по поводу работы. То есть работа …

М.П. …для лохов.

Л. Для лохов, которые работают и ничего не получают. То есть работают только лохи, у которых можно украсть.

П. Да, которые очень об этом просят, у которых нельзя не украсть.

М.П. Вся штука в этом: люди, которые попались в лапы оппозиции «лохи-разгильдяи», не могут работать, потому что лохами быть не хотят, — остается быть разгильдяем. И их, естественно, выгоняют из институтов, они нигде не удерживаются, потому что работать не могут.

П. Мне из всей истории с папиной диссертации был симпатичен человек, который ее украл.

М.П. И вот кто стал твоим культурным героем.

Т. Что такой герой в монастыре-то искал?

М.П. Так мечта-то есть, приду в какое-то замечательное место, там не будет никакого папы. Там я сяду, а вокруг меня рай. А когда это не получается, вот тогда я переключаюсь на Остапа Бендера и ухожу из этого места, украв все, что было можно.

А. Я правильно понимаю, что Остапа Бендера ты в себе не любишь?

П. Мелковат.

М.П. Ну ладно, значит, потом ты из театрального института тоже ушел.

П. Потом я какое-то время шатался в хиповском режиме. Тогда у меня как-то возобновился интерес к христианству. Через некоторое время я крестился, вскоре стал регулярно ходить в церковь. Там достаточно быстро попал на хор, стал петь, потом потихонечку стал управлять хором. Но все равно, это было что-то такое бескрылое, приземленное. Не было чего-то такого, хотя вроде было все.

М.П. Обещали, обещали, а не было.

П. Там еще все совпало с расставанием с женой, появившейся в хиповый период жизни. А поскольку я тогда был очень сильно очарован всеми этими мифами, потянуло меня в монастырь. По административным соображениям попасть в монастырь можно было через семинарию. Поступил я туда, к тому времени я уже был в священном сане. В семинарии я взялся устраивать хор студентов. Запели они, и не плохо. Но опять-таки, там было что-то не то. Эта была провинция.

М.П. Я упустил. Есть же еще один мотив, который начинается с гаек. Это же не то, что там кто-то тебя «опускал». Ты ждал чего-то этакого, а оно все не то.

П. Да. Через 8-9 месяцев я чуть уже не выл от тоски в затерянном в болотах месте, где находился первый монастырь, куда я попал. И потом устроилось так, что я попадаю в Троице-Сергиеву Лавру. Какое-то время вроде бы доволен, но потом оказывается, что опять застой, чего-то там не то. И вот тогда на моем пути возникает слово «психология».

М.П. Здесь интересно посмотреть, каким образом ты устраиваешь эту штуку, что все не то. Дело же не в том, что винты и гайки, или болота. Ведь в любом месте, где бы ты ни оказался, может быть то, а может быть не то.

П. Да. Но реально, везде оказывается не то. Я туда приношу какие-то надежды и представления о том, что эти надежды осуществятся сами собой.

М.П. То есть галушки должны прыгать в рот сами, а если они не прыгают, то это не то. А откуда такое? Может, как парная оппозиция? Если лох трудится и получает «антигалушки», то в хорошем месте галушки должны прыгать сами, и в этом есть суть чуда.

Между тем, на самом деле, галушки получает тот, кто трудится, но не лох. Загадка такая: кто это — трудится, а не лох? А у П. сложилась в сознании оппозиция. Если лох трудится, и галушки не получает, то в хорошем месте нужно просто сесть, и галушки сами должны прыгать. Известно, что лохам они не прыгают, так что трудиться нельзя.

Л. Но ведь П. говорит: пел, руководил; он просто не говорит слово «работа».

П. Это не было работой.

М.П. Каждый раз, когда надо было делать усилие, которое состоит в том, чтобы преодолеть обыденность работы,…

П. Я в это играл, это был праздник. Потом праздник кончался — и все.

М.П. А праздник обязательно кончается тем, что надо идти домой, и какой-нибудь пассаж сидеть и учить, час за часом.

Оказывается, что важная роль отца не в том, что он тебя «опускает», а в том, что он задал эту схему: что работают лохи, а хорошего нельзя заработать, его можно только либо дождаться, либо найти. Вот Остап и ищет брильянты в стуле. Потом оказывается, что если не брильянты, то хоть на жизнь заработать.

Так что же ты, П., здесь сидишь?

П. Здесь, в отличие от всех остальных мест, где я перебывал, пошатнулась, во-первых, уверенность, что работа — это заподло, и толку от нее не бывает никакого. И дальше, движимый своими амбициями, я хочу большего, чем у меня сейчас есть, в самых разных аспектах, и вижу, что реализовать эти амбиции мне не удается и, в результате нескольких индивидуальных работ, я хорошо прочувствовал, что, не пройдя здесь того, что стоит на пути, я этого не пройду нигде.

… Еще в монастыре, пересилив морализаторские соображения, занялся издательством, и это был лучший период моей жизни. Я заработал денег, позволил ходить себе за воротами монастыря в нормальной одежде, немножко почувствовал себя человеком.

М.П. «Заниматься» — хороший термин, если от слова «работать» воротит. Меня очень впечатлило, как П. рассказывал, как он «занимался» реализацией этой книги. За два дня объехал много разных мест, там показал книгу, тут показал, там договорился, тут пообещал, и ее продали хорошо. То есть, на самом-то деле, человек работать умеет. Только это не должно называться «работа», а — «занятие».

П. Когда у меня появились деньги, машина, вылезла моя мама, которая начала с того: «А разве это можно?» Я ей сказал, что это мое дело, а если тебе моих слов мало, то иди спроси у какого-нибудь авторитетного батюшки. Она не унималась, и тут же начала такие пассажи: «Вот мне так одиноко, так плохо». Пришлось «затыкать» ее всякими подарками, дубленками. На какое-то время она утешилась.

Собственно, о чем это все? Там есть еще такой мотив, пробивание на жалость, — тормозящий.

М.П. Давай сконцентрируем все, правильно ли я понимаю, что остается очень сильный мотив поиска чудесного, как такого места, где галушки съедобные и доступные.

П. Да, то есть происходит такое движение навстречу, где на одном полюсе — «пахать надо, а галушек не жди», а на другом полюсе — «галушек кругом полно, только разевай рот, а они сами поскачут». И вот эти две крайности движутся навстречу. Получается, что Работа — это не пахота и не советское бесполезное вкалывание, так что не вызывает такой острой аллергии. С другой стороны, галушки действительно есть и места действительно есть, и попадать в эти места я более или менее умею, только там надо чем-то заняться. Но когда доходит до того, чтобы чем-нибудь заняться, там есть большая неуверенность морализаторского характера: а правильно ли? а хорошо ли? То есть вот такого рода тормоз, который мешает мне поднять хвост и побежать или взлететь.

А. Я не понимаю, что тебя застопорило, когда ты занялся издательской деятельностью.

М.П. Я могу сказать. Первая же неудача. Понимаешь, работать — это же не просто «заниматься». Сначала повезло, а дальше ни опыта, ни знания рынка, ни кругозора широкого. И так же в психотерапии.

П. Мотивация — на стыке всего этого.

М.П. Хватит мотива что-нибудь преодолевать в случае неудачи?

П. Сейчас, как никогда, понятно, что тех средств, которые в этом состоянии есть, ни на что больше уже не хватит. Надо освобождать, изыскивать.

Сейчас было бы правильным ходом, занимаясь чем-нибудь для прокорма, просто не оставлять направления. Скажем, займусь я каким-нибудь всерьез зарабатыванием денег. Если направление того, что М.П. называет Работой с большой буквы, будет упущено, то дальше опять возникнет та самая скука, неудовлетворенность.

 

Самопознание