Образ жизни
  • Register
Техники быстрого засыпания

Техники быстрого засыпания

В практике осознанных снов очень важно научиться быстро засыпать. Случается, что после того как...

Стадии переживания горя: не всё так просто

Стадии переживания горя: не всё так просто

Интернет-пользователь привык полагать себя сведущим в психологии. Хотя бы на самом общем уровне....

Я люблю одиночество

Я люблю одиночество

Психолог Лилия Ахремчик об одиночестве и любви к себе: Время, когда нет детей, мужчин,...

Любовь, перенос и самосознание

 1.

То, с чего я хочу начать, общеизвестно, но я попробую рассказать об этом как бы заново.

На заре времен, около 100 лет назад, появилась такая странная штука — психотерапия. Одна американка очень точно обозначила ее суть как talking cure — «лечение разговором». В среде нормальных немецких (да и американских) бюргеров это действительно казалось очень странным: обнаружилось, что у человека есть психика, что эта психика (а не только соматика — тело) может болеть, и при этом можно ее, эту психику лечить, обращаясь к ней определенным образом. Тогда еще не вполне различали психозы и неврозы (впрочем, еще Эрик Берн называет себя «психиатром»), только позже стало понятно, что есть психические непорядки, которые поддаются «лечению разговором», а есть просто поломки «харда» —мозговые — которые поддаются только медикаментозному лечению. Но это все гораздо позже, а тогда все причастные к делу были под впечатлением чудесного открытия, что есть психика, и что словами с ней можно что-то делать.

Попробуйте почувствовать, насколько для того времени, для тех людей это было необычно.

Параллельно было сделано не менее странное открытие (в центр которого мы сейчас с вами должны попасть, которое является основным содержанием этой лекции): что вся эта «психика», ее болезни и методы лечения каким-то удивительным образом замыкаются на сексуальность. Это было второе открытие психоанализа, но оно оказалось настолько скандальнее, а тем самым и ярче, чем первое, что затмило его, так что удивительность того, что у людей есть психика и можно с ней что-то делать словами, отошла на второй план или — что еще хуже — первое открытие было отождествлено со вторым, рассмотрением психики под углом зрения сексуальных проблем. Соответственно, психоанализ, как в сознании многих матерых специалистов, так и в сознании широкой публики, ассоциируется прежде всего с анализом сексуальных влечений, их вытеснения и вообще всякой возни по этому поводу.

В статье Фрейда, о которой пойдет речь в этой лекции, мы застаем психоанализ на том этапе его развития, когда сложилась его обычная форма: пациент на кушетке, врач-психоаналитик рядом, техника свободных ассоциаций, интерпретация этих ассоциаций и снов и т.п. К 1915 году Фрейд написал 6 статей по технике психоанализа. Шестая из них, названная «О любви в переносе» и предлагается нашему вниманию. Ее можно найти в сборнике «Эротический и эротизированный перенос», который дополняет эту статью комментариями современных психоаналитиков.

Начинается статья с предупреждения обучающимся психоанализу: вы, мол, ребята думаете, что трудности психоанализа состоят в трудностях психоанализа: как понять пациента, разобраться в предложенном им материале, когда, что и как интерпретировать, и т.д. — но вы, ребята, ошибаетесь, это-то все просто, это мы умеем, а настоящая трудность — в обращении с тем, что называется переносом, то есть формирующимся в процессе анализа специфическим отношением анализанда к терапевту.

Впоследствии основная часть работы психоанализа технически осуществлялась как анализ переносов, так что в некотором смысле это — лозунг всего последующего психоанализа. Но в этой статье это Фрейду еще не очевидно, и он берет эту идею не только технически (как делают последователи), но и по существу: он отмечает такую странную штуку: регулярно и неизбежно возникающие между анализандом и аналитиком очень специфические отношения близко напоминают то, что в среде широкой публики привыкли называть любовью. Правда Фрейд оговаривает, что перенос не всегда сексуально окрашен, бывают и другие формы переноса, например, агрессивный перенос.

Вопрос. Регулярно, или это неизбежно?

М.П. Регулярно и, по-видимому, неизбежно. Одно время даже считалось, что пациент, не создающий переноса на аналитика, вообще не поддается аналитическому лечению. Впрочем, позже эта точка зрения оспаривалась.

И эту мысль, — что такой специфически-любовно окрашенный перенос не слишком сильно отличается от того, что в среде интеллигентной публики называют любовью, Фрейд обкатывает с разных сторон на протяжении всей статьи, дополняя ее важной идеей, что психоанализ имеет чудесную возможность и, соответственно, обязанность отнестись к этому явлению иначе, чем относятся к нему и пользуются им в широкой публике.

Я буду местами пересказывать, местами цитировать статью Фрейда — не для того, конечно, чтобы опереться на него как на авторитет, а для того, чтобы обратить наше внимание на ход его мысли. С другой стороны, я буду отсылать нас к обыденным представлениям нашего времени, а с третьей стороны попробую при этом очертить ту возможность, которая вырисовывается перед некоторыми из нас при вчитывании в эту статью — возможность, мягко скажем, причудливую, весьма удаляющую тех, кто захочет ею воспользоваться, от путей обыденной жизни. (Попутно напомню, — вы неоднократно от меня это слышали, — что в наше странное время пути обыденной жизни ведут в никуда с гораздо большей очевидностью, чем это было лет 30 тому назад).

2.

Итак, про любовь. По Фрейду: «Несомненно, что половая любовь составляет одно из главных содержаний жизни. Соединение душевного и физического удовлетворения в любовном наслаждении является самым высшим содержанием ее. Все люди, за исключением немногих чудаков-фанатиков, и устраивают соответственно свою жизнь, только в науке стесняются это признать».

Я бы чуть-чуть ограничил этот тезис, сказавши, что, насколько мы видим, подавляющее большинство людей вокруг нас мотивируются двумя мифами: мифом о счастье, которое строится вокруг этой половой любви, и мифом об успехе. Это два, с одной стороны, альтернативных, с другой стороны, взаимно дополняющих друг друга мифа. В нашей специфической среде есть еще один сильно мотивирующий нас миф, миф о самосовершенствовании, в пределе — о «просветлении». В среде попроще и пожестче сильной мотивирующей силой обладает миф о выживании, типа «Все что угодно, лишь бы не было войны», — с его подмифом о том, что все ради следующего поколения: «Я все вам отдала. Я только ради вас и жила», в результате чего «жизнь тяжела, но, к счастью, коротка».

Я напомню некоторые моменты, о которых неоднократно рассказывал в связи с мифом о счастье в любви. Во-первых, этот миф у нас с вами устроен на совмещении двух — ранее существовавших как противопоставленные и принципиально несовместимые — мифов: мифе о семейном счастье и мифе о спонтанной романтической любви, которая преодолевает все преграды, не поддается никаким законам, ограничениям.

Новоевропейский миф о любви начинался с легенды о Тристане и Изольде, в которой романтическая любовь противопоставлялась любому устоявшемуся порядку вещей. Тристан и Изольда любили друг друга вопреки всем социальным, родственным и прочим обязанностям. Причем, в начале легенды очень подробно рассказывается, насколько Тристан хороший и правильный исполнитель всех социальных норм, а в точке перелома оказывается, что любовь к Изольде сильнее всего этого, и он нарушает все социально-нравственные нормы, хранителем которых должен быть. Это одна составляющая нашего мифа. А вторая — это миф о надежной, устойчивой, благополучной семье, бюргерском быте, мещанском уюте. Это мы сейчас, вслед за ошибкой Максима Горького, говорим слово «мещанский» с таким оттенком пренебрежительности. А вообще бюргерский, обывательский (в гурджиевском смысле слова) подход к жизни — это же норма, в частности — норма воспитания детей, которые бывают от любви, в том числе и романтической. Детям нужен дом, уют, папа, мама,  …

И вот во времена, допустим, Александра Грина эти мифы совмещаются: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день» — и получается мечта о жизни в браке по любви. У этого комбинированного мифа есть довольно высокая точка прикрепления. Она состоит в очень древнем, еще от Платона известном мифе о «половинках»: когда-то некое целое было разделено на половины, и с тех пор мужчины и женщины ищут свою половину, с которой они когда-то были разлучены. В осовремененном варианте у Муравьева (был такой последователь Гурджиева и конкурент Успенского) это описывается следующим образом: раньше партнера по браку назначали или из политических соображений, или из экономических и т.п.; наша эпоха — эпоха как бы свободного выбора (над чем нельзя не посмеяться, поскольку подавляющее большинство людей не знают, куда деть этот выбор, кому его всучить); а вот следующая эпоха будет эпохой нахождения точного соответствия. Муравьев это в очень детализированном гурджиевском языке («центры» с их делениями, типология и пр.) описывает как возможность точного нахождения своей половины, своего соответствия.

И теперь любой недоумок мечтает, — не понимая, что все это существует только для людей невероятно высокого уровня развития, — что «вот я найду свою половину и заживем».

Еще одна крайне важная вещь. В этом мифе, — о чем Фрейд пишет как о само собой разумеющемся, а я хотел бы предложить нам здесь удивиться, — подразумевается в качестве основополагающей ценность удовлетворения. Недаром Фрейд так и пишет: «… соединение душевного и физического удовлетворения в любовном наслаждении является высшим содержанием жизни». Это очень специфическая «фишка» Нового времени, потому что, например, в средневековой культуре ничто подобное само собой бы не разумелось, и никому бы не пришло в голову какое-то удовлетворение «плоти» описывать как ценность, потому что ценности были совсем иные. А этот миф о «счастье» не только у Фрейда, но и по существу опирается на само собой разумеющееся представление о том, что максимальное удовлетворение является максимальной ценностью.

Кстати в мифе об успехе это все-таки не совсем так, потому что там есть такой край и такой оттенок, что ради успеха можно пожертвовать всем вплоть до самого себя. И человек, пожертвовавший всем и этого успеха достигший, считается в этом мифе героем. Ну а в мифе о просветлении существует такая практически никем в рамках мифа не понимаемая странная «фишка», что надо-де отказаться от собственного эго. И кто же тогда просветлится?

Постебываясь таким образом, я стараюсь обратить ваше внимание на то, что эти мифы сами по себе — достаточно куцые, кургузые и смешные, как всякий такого рода миф, но, тем не менее, все дело состоит в том, что мифы эти нам вменены. Мы можем умишком очень много о них знать, и тем не менее нечто в нас, гораздо более глубокое и сильное, чем наш умишко, живет реализацией этих мифов — кому какой достанется, иногда все три. Они причудливо пересекаются, например, кому-то может мниться, что он достигнет счастья и успеха, достигши просветления. Или достигнет успеха, достигши счастья и просветления и т.д. в любых комбинациях.

Я прошу нас всех обратить на это внимание. Я утверждаю, что здесь, в этой комнате нет ни одного человека, который не был бы заряжен, запрограммирован на реализацию мифа о счастье. Все здесь стремятся к счастью и мнят это самое счастье в соединении — как пишет Фрейд — «физического и душевного», а мы добавим — еще и духовного, потому что мы знаем, что секс в любви является одним из очень определенных, даже можно сказать — ломовых средств для достижения глубоко измененных состояний сознания.

Соединение физического, душевного и духовного «удовлетворения» в акте любви — это возможно, но, опять же, не все понимают, какого уровня развития, а также просто технической подготовки это требует. Однако даже зная обо всем об этом умишком, мы — каждый на своем уровне — влекомы этим мифом. (Под «мифом» я сейчас имею в виду форму осознания того, что нас влечет — волочит и тащит.) Опять же, временный отказ от счастья со всеми сопутствующими этому эмоциями, как вы понимаете, является всего-навсего одной из форм подверженности этому мифу.

Так что, когда Фрейд в 1915 году говорит такую штуку, он говорит, в том числе и о нас, живущих таким образом. Конечно, хорошо бы вдобавок к этому еще и успеха, а если при этом еще и просветлиться …

3.

На протяжении всей статьи Фрейд разными способами, с разных сторон утверждает, что эта самая любовь, мало чем отличающаяся от любви в переносе — явление невротическое. Правда здесь Фрейд ну просто на каждой странице резко противоречит сам себе. С одной стороны, он говорит, что это по сути же одно и то же, а с другой стороны: «Аналитик не должен терять из виду поставленную себе цель, чтобы женщина, ограниченная инфантильной фиксацией в своей способности любить, получила возможность свободно распоряжаться этой чрезвычайно ценной и важной функцией, не истратив ее во время лечения, а сохранив ее для реальной жизни». То есть, с одной стороны, эти явления все время сопоставляются, и как бы ежу понятно, что разницы большой нет. А с другой стороны, … вот еще один пассаж на этот счет: «Она, — то есть пациентка, — должна научиться у него, — то есть у аналитика, — преодолению принципа наслаждения, отказу от близкого и доступного, но социально недопустимого удовлетворения в пользу более далекого, может быть вообще не вполне достоверного, но психологически и социально безупречного». До чего человек четко понимал, о чем говорит, и презирал до глубины души эту самую широкую публику!

Кстати, для интересующихся, есть книжечка Фромма о Фрейде, и там, в частности, Фромм, основываясь на письмах Фрейда к невесте, подчеркивает, что Фрейд уже с ранней юности очень четко противопоставлял некоторых избранных —«мы» — всем остальным, широкой публике — «они». Он глубоко презирал этих «они» за то, что они живут удовлетворением инстинктов, утверждая, что в отличие от них «мы» живем чем-то иным.

Итак, с одной стороны говорится, что, мол, любовь в переносе — это нечто невротическое, и задача аналитика —проследить и как бы исцелить инфантильный невротический характер этой любви. А с другой стороны впрямую утверждается, что и «обычная влюбленность вне аналитического лечения скорее напоминает ненормальные, чем нормальные душевные феномены», и дальше: «но нельзя забывать, что именно эти, отступающие от нормы черты составляют сущность влюбленности».

В этом месте можно было бы сплясать канкан по поводу внутренних противоречий психоанализа, но это было бы совершенно не по делу, потому что дело все в том, что Фрейду было интересно совсем не это. Опять же, как злобствует Фромм, когда Фрейд, наконец, завоевал свою невесту и сделал ее своей женой, он потерял к ней всякий интерес, как сексуальный, так и человеческий. Потом он, кстати, неоднократно говорил разным людям, что для него лично это сторона жизни не слишком существенна, не слишком интересна. Но как раз эта его личная особенность и позволяет ему открыть для нас ту возможность, о которой дальше пойдет речь.

Еще нужно отметить, что Фрейд — колоссальный мастер риторики, причем самой наглой, почти на уровне современного пиара. Впаривая свой психоанализ широкой публике, он очень любит говорить об исцелении невроза, о том, что нет ничего ценнее, чем здоровье, — в том числе душевное, конечно же. Между тем психоанализ реально — не более (но и не менее) как исследовательская программа (как справедливо утверждал Перлз, да и многие другие), а его медицинские возможности, мягко говоря, еще не определились, а резко говоря, — достаточно сомнительны. Но Фрейда на самом деле не это интересует. Он же прежде всего исследователь, аналитик.

Примерно треть объема статьи занимает обсуждение того, что пациентка к аналитику пристает, а ему надо напрячься, вооружиться, не поддаться. И с одной стороны говорится, что здесь мы вполне соответствуем нормам общепринятой морали, но дальше при этом подчеркивается, — для своих, для аналитиков — что дело на самом деле не столько в морали, сколько в том, что мы-то подходим к этому совершенно иначе…

Там совершенно замечательный образ (расскажу для тех, кто не читал статью), метафора, представляющая различие любви в реальной жизни и любви в эротизированном переносе. Описывается типично немецкая забава: плетется венок из колбасы, устраиваются собачьи гонки, пес-победитель получает этот венок из колбасы. А зловредник из публики на полдороги кидает этой своре кусок колбасы, свора забывает о венке и кидается на подброшенный кусок . Фрейд тут и говорит, что негоже врачу-аналитику подкидывать своей пациентке такой маленький невзрачный кусок колбасы в виде любви в переносе, когда ее ждет по жизни венок законного брака и полного удовлетворения «социально и психологически приемлемым образом». Это все, конечно, — про «них», ищущих удовлетворения инстинктов и живущих этим удовлетворением (или стремлением к нему — ха-ха!)

Но все это, конечно, сплошной пиар. А на самом деле Фрейда зачаровывает удивительная возможность, создавшаяся в аналитической ситуации: «Пациентка, сексуальное вытеснение которой еще не устранено, а только сдвинуто на задний план, почувствует себя тогда достаточно уверенной, чтобы проявить все условия своей любви, все фантазии своего сексуального томления, все детальные черты своей влюбленности и, исходя из них, сама сможет открыть путь к инфантильным основам своей любви».2 Иными словами, Фрейд видит здесь открытую дверь в психику пациента, и страсть исследователя («одна, но пламенная страсть») зовет его вперед.

4.

В это же самое время — в середине десятых годов прошлого (теперь уже) века — некий кавказский мужик, то ли Гюржиев, то ли Гурджиев собирает вокруг себя в Москве и Петербурге разный «эзотерический» народ и рассказывает разные необычные вещи. Вы можете прочитать о них в книге П.Д.Успенского «В поисках чудесного».

И вот, та возможность, которую открывает Фрейд, удивительным образом напоминает одну из центральных идей «учения» Гурджиева — идею самопамятования.

Фрейд говорит, что психоаналитик обходится с описанной любовной ситуацией принципиально иначе, нежели человек из публики. Тому следовало бы либо «реализовать» бы эту любовь (жениться на возлюбленной), либо отказаться от контакта. У Фрейда возникает здесь замечательная метафора: отказаться было бы похоже на то, как если бы некий маг серией сложнейших заклинаний вызвал духа, а потом с этого места сам бы убежал, или сказал бы этому духу: «убирайся, пошел вон». Для чего вызывал-то? Именно перенос, то есть вызванная в специальных условиях «любовь» со всеми ее ненормальными, инфантильными, невротическими чертами как раз и подлежит психоаналитическому исследованию. Ее нельзя «реализовывать», потому что тогда она исчезнет из поля рассмотрения.  Но нельзя и зачеркнуть, вытеснить, просто сказать ей «нет», потому что тогда само явление исчезнет, а именно оно и есть материал, а может быть даже и предмет анализа.

Еще раз скажу, что на счет всякого там излечения невроза и предоставления пациентке возможности свободно воспользоваться «этой способностью» — чистая риторика. И, судя по всем сопутствующим текстам, Фрейд вполне отдает себе отчет, насколько это риторика. А суть состоит в том, что именно исследование Фрейду интересно. Лечение было необходимо для поддержания предприятия, как любой фундаментальный исследователь понимает, что необходимо что-нибудь «всунуть в пасть» спонсору и публике, чтобы поддержать предприятие. Но суть была не в этом, суть была в возможности войти в эту систему. И он здесь выступает не столько как личность, сколько как основатель психоанализа как некоей очень специальной, мощной техники, дающей доступ в эту самую «психику».

Фрейд говорит, что лечение должно проводиться «в воздержании», и описывает это «воздержание» технически как необходимость дать пациентке возможность максимально полно проявить, развернуть свои чувства с тем, чтобы эти чувства стали объектом анализа, — ну, допустим, ради выявления их инфантильных корней, невротических импликаций и пр.

Оставим в стороне разговоры о фрейдовском «биологизме» и прочих вещах, — это все, конечно, имело место, но если бы дело было только в этом, Фрейд не оказался бы культурным героем нашего времени. А он им оказался, потому что, несмотря на весь свой биологизм, детерминизм и пр., он попал, как в яблочко, в тот самый миф, о котором мы только что говорили.

(Для опоздавших: речь идет о том, что мы все живем в мифе, реализуем миф и влекомы мифом о счастье. Есть еще парочка конкурирующих: миф об успехе, а для нашей среды — миф о просветлении. Но большинство из нас эти мифы включают через «и», а влекомы, и с большой силой, мифом о счастье, которым является некоторое мифическое удовлетворение. Как Фрейд пишет, это — соединение в одном акте физического и душевного, а мы добавим еще — и духовного удовлетворения. И вот это «счастье» влечет нас не потому, что такова биологическая или еще какая-нибудь «природа» человека, это все вещи достаточно мало осмысленные, — поскольку у человека как такового нет никакой «природы», — а потому, что таков миф, в рамках которого расцвел психоанализ и в рамках которого мы все живем. Миф о том, во-первых, что человек живет ради удовлетворения — вещь совершенно не очевидная и в истории культуры может быть даже странная. И, во-вторых, квинтэссенцией, венцом этого удовлетворения является удовлетворение сексуальной любви, которая должна соединить собой все на свете).

Так вот, Фрейд утверждает, что содержание этого мифа в значительной степени (если не целиком — это остается неопределенным) невротично. И когда он говорит «они», то предлагает, что «они» целиком этим захвачены, в это погружены, этим влекомы, и деться им от этого некуда. И есть некоторые «мы», которые способны — не убегать от этого, потому что убежать от этого на самом деле нельзя, — но и не поддаваться этому, а оказаться по отношению к этому в некотором специфическом дистанцированном состоянии — состоянии «воздержания».

Еще одна вещь, которую я очень хочу специально акцентировать, которая крайне важна для нас практически. Поскольку статья о технике, Фрейд специально отмечает, что ни в коем случае нельзя фрустрировать клиента напрочь, отказывать ему в любом и всяческом удовлетворении, потому что тогда пациент сбежит или помрет как насреддиновский осел, которого учили обходиться совсем без еды, и он почти научился, но преждевременно помер, так что эксперимент завершить не удалось.

То есть должна обеспечиваться очень точная мера — кое-что удовлетворять до некоторой степени надо, чтобы пациент, во-первых, остался в живых, а, во-вторых, остался в анализе. Но ни в коем случае нельзя дать ему удовлетворения настолько, чтобы он, как известный хряк из анекдота, подавился этим удовлетворением.  Нужно искать меру, чтобы пациент не сбежал и чтобы не подавился, то есть тоже сбежал из анализа, хоть и иным образом.

Я здесь напомню, что в начале летнего триместра был предложен лозунг, что невозможна никакая работа над собой и уж тем более никакое духовное, пневматическое продвижение для людей, находящихся в состоянии хронической сексуально-эмоциональной неудовлетворенности. Это вещи несовместимые.

5.

Итак, речь идет о специфическом пространстве, которое практически нащупал, обнаружил, и в которое устремился Фрейд. Для него это — пространство анализа, хотя опять же, зная его биографию и зная его работы, мы легко можем понять, что это совершенно не медицинская вещь, а это для него вход в то, что мы назвали бы совершенно определенным пневматическимпространством. Он там исследовал психику, а также культуру — специфические человеческие феномены — с точки зрения их системного устройства.

Но здесь мы вынуждены с Фрейдом расстаться, потому что, как известно, его личная мотивация (то есть то, на что он был «заточен») была настроена на то, чтобы создать психоанализ, как мощное научное, культурное и пр. движение. И лично он закончил свою жизнь в состоянии, с одной стороны, глубокой неудовлетворенности по одной линии своих ценностей (собственно это слово мелькает даже в названии одной из его последних работ, которая называется «Неудовлетворенность культурой»), а с другой стороны, в состоянии очень мощного духовного подъема и прозрений. Одна из его последних работ— это работа о Моисее и там видно, что он, несмотря на все свои заморочки, очень много понял о том, как же все это было, и как оно на самом деле устроено. И спасибо ему на этом.

И вот приходим мы. Я думаю, что большинство присутствующих «заточено» на совмещении в себе двух мифов — мифа об этом самом счастье-в-любви и мифа о просветлении. Я говорю «просветление» условно, называйте, как хотите: работа над собой, самосовершенствование…

То есть у большинства из нас вторым мощнейшим и реально действующим в жизни мотивом является мотив, который в классической книге выражен текстом: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш». Вот это стремление к совершенству в тех или иных его формах, в том или ином осознании: буддийском, христианском, советском и др., — нами движет. Люди, которыми это не движет, сюда не приходят.

Перед нами стоит очень нелегкая задача — совмещение этих мифов. Как пишет Фрейд: «все люди, за исключением немногих чудаков-фанатиков устраивают соответственно свою жизнь», — так вот, я думаю, что чудаков-фантиков среди присутствующих нет, и насколько я нас знаю, никто — во всяком случае на сегодняшний день — не согласится ради этого самого просветления пожертвовать счастьем. С другой стороны, никто из присутствующих, думаю я, не согласится получить «счастье», потеряв надежду на просветление, потому что в глубине души каждый/каждая думает, и не без оснований, что в самой сердцевине этого «счастья» как раз и будет «просветление».

То есть задача, как я ее представляю для нас на сегодняшний день — возможно через год я скажу, что жестоко ошибался —состоит в том, чтобы двигаться к просветлению по путям любви. Некоторые из нас еще попутно мотивированы мифом об успехе, и там тоже можно сказать такую вещь — двигаться к просветлению по путям успеха. Я думаю, что людей, настолько мало понимающих в деле, чтобы надеяться двигаться к успеху по путям просветления, здесь нет. Хотя многие из нас находятся на стадии, когда очень хочется использовать пути просветления, чтобы двигаться к счастью и любви.

6.

…Что из этого следует для нас технически? Во-первых, если мы знаем, что это самое представление о счастье оформляется в нас, прежде всего и преимущественно, разнообразными невротическими механизмами, в частности и в особенности сценариями, а также невротическим характером, то мы имеем возможность не доверять своему оформлению. Но одновременно мы имеем возможность, не доверяя своему оформлению, не выбрасывать вместе с этим недоверием саму центральную суть, саму мечту об этом самом счастье по ее смыслу.

Но при этом мы должны очень четко понимать, что счастье — это вещь, требующая фантастических уровней искусства, как, скажем, фортепьянная игра на уровне Рихтера. Тем более, как мы с вами очень хорошо понимаем, речь идет не о сексуальном «удовлетворении», а о соединении физического, душевного и духовного.

Так что я бы не стал здесь использовать термин «удовлетворение». Я бы говорил о контакте — физическом (собственно сексуальном), душевном и духовном. Как по словам Апостола, есть человек физический, человек психический — душевный и человек пневматический — духовный. Все это должно быть задействовано, причем на уровне очень высокого мастерства. Правда, наивные люди сидят и про себя думают: «Да, да, говори, а у нас все будет иначе». Все надеются на то, что любовь— волшебна. Но не стоит забывать, что та мера волшебства, которая доступна в любви большинству из нас, не поднимается выше астрала, в котором, по словам мадам Блаватской, «под каждым цветком притаилась змея».

Еще раз: с одной стороны мы знаем, или верим, или принимаем, как ведущую идеологему, что «туда» имеет смысл идти, там что-то есть. А с другой стороны, мы понимаем, что туда надо идти, и что место, с которого мы начинаем, — это место крайне испорченное.

Отсюда идея «тэхне» как искусства, которая в данном случае может воплотиться как фрейдовская техника «воздержания» — приостановки действия без отказа от его мотивов. Но мы не психоаналитики и семь лет на кушетке — не наш метод. И даже, как говорит известный доктор у Пелевина, что-де мы пациенту вкатим дозу и получим все сразу, — это тоже не наш метод. Мы должны иметь метод осуществления этого самого «воздержания» без фрустрации и без вытеснения. И мы его имеем в гурджиевской технике самопамятования.

Тут еще нужно упомянуть конкретные вещи про нас и нашу Мастерскую. Она организована как мое личное взаимодействие с каждым из вас в группах и индивидуально. В отличие от некоторых наших коллег, у нас в мастерской нет и пока не предполагается двухступенчатой системы, когда мэтр работает со штабом, а штаб работает с остальными. Из этого очевидно следует, что я просто физически не могу даже на уровне психоаналитика следить непосредственно, детально и дотошно за каждым из участников Мастерской. Я не могу быть вам аналитиком в этом смысле, то есть проходить вместе с каждым эти пути шаг за шагом. Каждому придется быть аналитиком самому себе и проходить эти пути самому с собой и для себя. С моей поддержкой, с моей помощью, с моими, в частности, аналитическими подсказками, с моими пинками и т.п. Но все равно, у нас — как и во всякой работающей группе, — дело поставлено таким образом, что каждый работает сам за себя. Соответственно каждый должен быть сам себе той инстанцией, которая обеспечивает, с одной стороны, воздержание, с другой стороны меру этого воздержания. То есть не слишком крутая фрустрация, чтобы не было ощущения хронической неудовлетворенности, но и не пресыщение, чтобы не было, как с некоторыми из нас время от времени случается, такой задействованности во всем этом романтическом компоте, что уже больше сверх того ничего не видно.

То есть если мы хотим двигаться по этому пути, нам нужно все время держать то место, где я — человек, работающий над собой, и все остальное рассматривать в этом контексте, что не исключает того, что я человек — стремящийся к счастью, но понимающий, что такому, какой я есть в данный момент, счастье если и светит, то на какое-то мгновение, а дальше начнутся какие-то скосы, с которыми надо иметь дело (змея выползет из-под цветка), и тут же опять вспомнишь, что на самом-то деле, я — человек не влекомый всем этим, а работающий над собой.

Это подразумевает следующую вещь. Мы уже знаем, что редкие моменты предвосхищения счастья создаются или проходят в некотором специфически измененном состоянии сознания, когда все «по истине».  И мы, имеющие такое намерение, должны научиться очень четко различать все моменты предвосхищения счастья, когда все «по истине», от моментов увлеченности, забывания себя (противоположности самопамятования) — того, что в христианстве называется «прелестью», а у Фрейда — влюбленностью, мало отличающейся от невроза.

В редкие моменты, когда «все по истине», возникает состояние сознания, когда «знаешь, как надо». Удержаться там для нас невозможно, мы оттуда соскальзываем. Максимум, что для нас возможно, это знать, когда мы соскальзываем, что мы соскальзываем, и когда мы соскользнули, знать, что мы соскользнули. И иметь как ориентир, что в тех состояниях мы были «по истине». А в этих состояниях, когда мы соскользнули, нужно научиться не врать себе — очень четко отслеживать вкус, когда «не по истине», — вкус, когда «оно врется». Это было лозунгом летнего триместра, и он, надеюсь я, продолжает действовать и осенью.

Внешняя политика на данный момент, на данном этапе работы нас не касается. Кому-то надо врать на внешнем поле, кому-то не надо, это внешняя политика, это пока не обсуждается. Обсуждается очень жесткая штука: не врать себе.

Те, кто пытался осуществлять эту работу, неоднократно задавали мне вопрос: «А как почувствовать, как узнать…?» Главная идея, что истина — это штука не семантическая. Это не в том смысле, что я говорю «пять», а на самом деле «восемь». Это вопрос специфического состояния, и в этом состоянии, когда некто во мне знает, что я сейчас вру, — я могу просто не делать этого.

Это то, чему мы когда-то учились, когда занимались Теуном — неделание. Когда я начинаю врать самому себе, я могу просто остановиться и не делать этого. Это не значит, что я сейчас немедленно выясню истину, чаще всего в обычном состоянии я ее просто не знаю. Как сказано у Кьеркегора, истину нельзя знать, в ней можно только быть.

Чувства у нас разнообразные, настроение меняется каждые пятнадцать минут. Сейчас я говорю: «Нет, я никогда с ней не расстанусь, я буду с ней навеки». Через десять минут я думаю: «А вообще, зачем она мне нужна-то?» — и начинается возня с выяснением отношений. Как у графа Алексея Толстого: «Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю».8 И мало кто из нас настолько техничен, чтобы эту возню, которая во многих традициях называется внутренним диалогом, остановить, но все мы достаточно техничны и подготовлены, чтобы всей этой возне сказать: «Ха-ха. Говори, говори, но я понимаю, что все это возня и ложь», — и не принимать ее за истину.

7.

За последнее время я имел много случаев убедиться, что значительная часть — процентов 60 — неврозов и невротических состояний у нас с вами действительно связаны с вытеснением сексуальности. Тут есть техника, она описана в моей первой книжке, техника построения большой каменной стены вокруг «сада желаний» — с калитками, со строгим пропускным режимом.

И я говорю — надо набраться окаянства и позволить себе реально сознавать свои сексуальные желания, порывы, импульсы. Тут и начинает работать эта фрейдовская идея: осознать — не значит выполнить. Обычные люди не обучены специально этому невероятно сложному трюку, трюку высокого сознания — осознать и не побежать исполнять. Для нас, специально обученных этой штуке (которую Фрейд собственно и открыл, — что можно клиента удерживать на этом месте), есть возможность, пользуясь самопамятованием, делать это вполне регулярно. Осознать — не значит исполнить. Я могу позволить себе иметь те желания, какие имею: сексуальные, агрессивные, — и могу не врать себе по этому поводу, и это вовсе не обязывает меня бежать немедленно их исполнять, заниматься любовью со всеми, кто мне нравится, и бить морду всем, кто не нравится. И мои желания совершенно не характеризуют меня как нехорошего мальчика, или нехорошую девочку. Этика относится к калиткам, ведущим из сада, а не к флоре и фауне самого сада.

Я несколько раз наглядно видел, что когда человек осваивает эту технику, — хотя бы на тот час, что мы сидим с ним на терапевтической сессии, — происходят совершенно волшебные вещи: меняется лицо, слетает большое количество неврозов.Хотеть можно! А дальше — смешная, но вполне реальная фрейдовская идея насчет того, что «они» нуждаются в удовлетворении, а «мы» — теперь я скажу уже не совсем по-фрейдовски — должны очень хорошо знать, что удовлетворение не есть счастье. И счастье не лежит на линиях прямого, дурацкого, непосредственного удовлетворения ни драйвов, ни инстинктов, ни сценариев. Это вообще совершенно не так устроено. Но это отдельная тема. К тому же нужно помнить, что удовлетворение не является противоположностью неудовлетворенности. А неудовлетворенность вовсе не предполагает, что вот если бы было достигнуто удовлетворение, то ее — неудовлетворенности — не было бы. Это вообще вещи совершенно разные, не лежащие на одной линии. Этот принципиальный обман надо хорошо понимать: неудовлетворенность — в точном соответствии со фрейдовскими идеями о защитных механизмах — это одновременно форма как защиты от давления влечений, так и их удовлетворения. То есть пребывание в состоянии неудовлетворенности — это специфический сексуальный кайф, только несколько извращенный, — впрочем как и большинство других присущих нам с вами форм сексуального удовлетворения.

Идея о том, что если есть желание, надо его немедленно удовлетворять, — идея очень ложная. Сексуальность не является аналогом голода или жажды. Голод и жажда — это циклические органические потребности, а сексуальность таковой может быть, а может не быть в зависимости от текущих установок и образа жизни. Вообще говоря, наличие циклической сексуальной потребности не является необходимой для биологического функционирования организма.  А то, что обычно осознают как эту самую неудовлетворенную сексуальную потребность, — это специфическое, но очень характерное для нашего социума психо-энрегетическое бескультурье, состоящее в том, что постоянно поддерживается высокий, значительно выше нормального, уровень возбуждения, а при этом фрустрируется удовлетворение.

Обращаясь к теме, которая будет у нас на триместр основной, а именно «формирование образа жизни как череды адекватных состояний», я могу сказать, что в частности жизнь должна быть так организована, чтобы сексуальное возбуждение адекватно контролировалось и адекватно удовлетворялось. И если не имеется в виду возможности удовлетворения, значит надо регулировать возбуждение. Все это на самом деле технически не так уж сложно. Хотя, скажу еще раз, не свойственно нашей культуре, где на каждом углу висят сексуализированные плакаты, вся реклама сексуализирована и т.д. Но это все нас ни к чему не обязывает. А уж если мы надеемся на настоящее Счастье, то поддержание рекламного (а также — невротического, сценарного и пр.) возбуждения очевидно не ведет нас туда, куда нам хочется.

8.

Вернусь к основной идее. Она состоит в научении себя максимальной искренности с собой в отношении сферы, от которой мы ждем Счастья. Шире говоря, в овладении подлинной культурой жизни на этом поле.

Тут я напомню гурджиевское замечание о том, что наивные люди думают, что достаточно захотеть быть искренними, например, с собой, и это все и будет. На самом деле — это искусство, мастерство, умение, техника. Но именно этому и должны учиться в первую очередь те, кто стремится к подлинному счастью. И тут нам психоанализ — в частности, среди много другого, — оказывается совершенно необходимым, как набор сведений, совершенно не достаточных, но при том совершенно необходимых.

А если уж мы все такие, что мы стремимся к просветлению, а не только к счастью, то очевидно, что где-то в глубинах нашей души это все уже нашло свой синтез, и никто из нас не примет за подлинное счастье контакт, лишенный духовной составляющей. За временное удовлетворение — да, конечно. На пути к неколбасному венку нам может понадобиться немного колбасных обрезков, чтобы не помереть от голода (если мы голодны), и дело опять же личной совести каждого из нас — расстановка этих вех: что, когда и насколько я могу себе позволить как временное, преходящее «удовлетворение», или как шаг в психо-сексуальном (пользуясь термином Эрика Эриксона) развитии.

Я сейчас очень жестко подчеркиваю — в работу этого триместра совершенно не входит регулирование внешних отношений— это личное дело каждого из нас, или вопрос индивидуального обсуждения с психотерапевтом, это вещь частная и тактическая. А вещь общестратегическая — это полная искренность с самим собой по этому поводу. Если я позволяю себе на каком-то отрезке пути какое-то временное удовлетворение, я не должен морочить себе голову по этому поводу. Я должен точно сознавать, что я делаю.

Хотя при этом имеется в виду, что если мы — люди, работающие над собой, то забота о партнерах входит в набор ближайших, совершенно необходимых требований к работающему человеку. По возможности, партнерам тоже лучше не врать. Но все же это вопрос внешней политики, а обще-необходимая формула звучит так: «О партнерах надо думать». А себе надо очень жестко не врать по этому поводу, находясь в состоянии самопамятования, то есть четкого понимания, что ты с собой в этом отношении делаешь.

 

Вопрос. Чем вызван выбор для этой лекции именно этой темы?

М.П. Я могу дать только очень личный ответ. Я всегда честно говорил о том, что двигаюсь так, как мне надо, и веду за собой тех, кому это тоже надо. Так сложилось, что, с одной стороны, по рисунку моей личной жизни на сегодняшний день, с другой стороны, по движению программы работы над собой, именно эта тема для меня сейчас предельно актуальна, я бы сказал даже — «по витальным показателям». Я лично оказался в такой ситуации, что если я хоть немножко съеду и совру —мне каюк.

Вопрос. Но, вроде бы, методы при этом все-таки разные. В психоанализе нет такой задачи — быть искренним. Там есть специальные техники интерпретации и вытаскивания истинного. И есть система взаимной страховки, — если про психоаналитиков — то вообще-то он там на супервизию должен ходить. Есть анекдотичная история, что на каком-то конгрессе психоаналитики договорились друг о друге думать, что каждый из них больше своего невроза.

М.П. Это совершенно не из серии анекдотов, это опять удивительное буквальное совпадение с идеями Гурджиева о том, что в работающей группе люди договариваются, что их слабенькие магнетические центры, то есть то в них, что стремится кРаботе, объединяются, и тогда этот групповой «центр Работы» сильнее контрпродуктивных сил в каждом из нас. Это необходимая норма работы в группе. А насчет истины, так как раз в этой статье Фрейда есть сильные фрагменты, буквально говорящие о том, что психоанализ основан на стремлении к истине и это единственное, что им движет, и малейшая попытка аналитика отклониться от этого и обмануть пациента рушит все дело. Еще раз: идеи насчет лечения неврозов — чаще всего риторика, а на самом деле Фрейда интересует именно и только истина.

И мы как современные работающие-над-собой люди, должны этот аппарат анализа (среди прочих) взять на вооружение …

— Так вне практики это не работает.

М.П. Как раз в практике психоанализа это, как всем, кроме психоаналитиков, известно, не работает. Зато это должно работать в практике самопамятования. И для того я здесь сижу, чтобы в мастерской в целом и для каждого из нас, в том числе для себя включать этот аппарат в практику самопамятования. Последние лет семь моей работы, когда я этим занимаюсь, убеждают, что это возможно, это работает. Есть известная история, как к Гурджиеву в Приерэ приехала группа психоаналитиков, и они сказали, что-де поняли, что анализ бессилен, если не сопровождается постановкой и усилением «способности делать», что в анализе они многое узнают о себе, но принцип Фрейда natura sanat (в просторечном переводе— «само рассосется») не действует.

Собственно в том и состоит моя, — может быть, странная, — программа, что мы можем эти вещи совместить. В чем-то аналогичном состояла идея и залог успеха гештальттерапии. Перлз взял, — правда сильно недопонятые, — идеи Фрейда, положил их на идеи феноменологии восприятия, развиваемые в гештальтпсихологии (в общем — аналог самопамятования), и получилась гештальттерапия, откуда я собственно и начинал. Я и увлекся гештальттерапией потому, что наткнулся у Перлза на детализированную технику самопамятования под названием «континуум сознавания».

А дальше я понял, что идеи психоанализа у Перлза взяты слишком куце и неграмотно, и хорошо бы узнать об этом что-нибудь более внятное. И занялся освоением психоаналитических идей, правда с самого начала поставив задачу — не заморочиться, не уйти от мейнстрима культуры в специфический мир «бредсознания», а только освоить его, этот мир. На том и стоим.

 

Самопознание